Еврейская поминальная молитва кадиш

Полное собрание и описание: еврейская поминальная молитва кадиш для духовной жизни верующего человека.

K I F A .kz

сидур онлайн для начинающих

Иврит для начинающих t.me/kifakz

Когда женщина просит совета ей нужен не совет, а собеседник

Кадиш скорбящего – сборник еврейских молитв на иврите

Читающий “Кадиш ” произносит:

Йитгадал вейиткадаш шемэ раба.

Да возвеличится и освятится Его великое Имя.

Община отвечает: Амэн.

Беалема ди вера хирутэ веямлих малхутэ веяцмах пурканэ вика-рэв мешихэ.

В мире, сотворённом по Его воле. Да явит Он Свое царство и взрастит спасение, и приблизит приход Своего Машиаха.

Община отвечает: Амэн.

Бехайэхон увьёмэхон увехайэй дехоль бэт Йисраэль баагала увизман карив веимру амэн.

При вашей жизни и в ваши дни, при жизни всего дома Израиля, немедленно, в ближайшее время. И скажем: амен.

Община отвечает: Амэн.

Йеэ шемэ раба меваpax леалам улеалемэй алемая.

Да будет Его великое Имя благословенно вечно, во веки веков.

Читающий “Кадиш ” продолжает:

Да будет благословлено,

шемэ декудша берих у.

Имя Пресвятого, благословен Он.

Община отвечает: Амэн.

Леэла (в 10 дней раскаяния улеэла миколь) мин коль бирхата веширата тушбехата венэхэмата даамиран беалема веимру амэн.

Превыше всех благословений, песнопений, восхвалений и утешений, произносимых в мире. И скажем: амен.

Община отвечает: Амэн.

Йеэ шелама раба

Да будут дарованы с небес великий мир

мин шемая вехайим товим алэну веаль коль Йисраэль

и счастливая жизнь нам и всему Израилю.

Община отвечает: Амэн.

После этих слов молящийся отступает на три шага назад и, поклонившись по сторонам и вперёд, произносит:

Осэ шалом (в 10 дней раскаяния произносят ашалом ) бимромав у яасэ шалом алэну веаль коль Йисраэль веимру амэн.

Творящий мир в Своих высотах! Да сотворит Он мир нам и всему Израилю. И скажем амэн.

Община отвечает: Амэн.

Если текст мелкий, нажми Ctrl и крути колесо на мышке. Или Ctrl +

КАДИШ – еврейская поминальная молитва

Падать и вновь на своя возвращаться круги.

Я не умею молиться, прости меня, Господи Боже,

Я не умею молиться, прости меня и помоги.

А по вечерам все так же, как ни в чем не бывало, играет музыка:

Сан-Луи блюз – захлебывается рожок!

А вы сидите и слушаете,

И с меня не сводите глаз,

Вы платите деньги и слушаете,

И с меня не сводите глаз,

Вы жрете, пьете и слушаете,

И с меня не сводите глаз,

И поет мой рожок про дерево,

На котором я вздерну вас! Да-с, да-с.

“Я никому не желаю зла, не умею, просто не знаю,

Как это делается”.

[Януш Корчак. Дневник]

И все пустее гетто, все темней,

Глядит в окно чердачная звезда,

Гудят всю ночь, прощаясь, поезда,

И я прощаюсь с памятью своей.

Но тем милей вдвойне,

Он трогал семь певучих струн

И говорил: “Учись, сынок,

Учи цыганский счет –

Семь дней в неделе создал Бог,

Семь струн в гитаре – черт,

И он ведется неспроста

Тот хитрый счет, пойми,

Ведь даже радуга, и та,

Из тех же из семи

А я – хранитель всех его чудес,

Я неразменным одарен рублем,

Мне ровно дважды семь, и я влюблен

Во всех дурнушек и во всех принцесс!

Город детства с тайнами неназванными,

Счастлив я, что и в беде, и в праздновании

Был слугой твоим и королем.

Я старался сделать все, что мог,

Не просил судьбу ни разу: высвободи!

И скажу на самой смертной исповеди,

Если есть на свете детский Бог:

Всё я, Боже, получил сполна,

Где, в которой расписаться ведомости?

Об одном прошу, спаси от ненависти,

Мне не причитается она.

Мне семью пять, а веку семью два,

В обозе госпитальном кровь и пот,

И кто-то, помню, бредит и поет

Печальные и странные слова:

“Гори, гори, мою звезда,

Звезда любви приветная,

Ты у меня одна заветная,

Другой не будет. “

По дороге затопленной, по лесу,

Чтоб проститься со мною, с чужим, навсегда,

Ты прошла пограничную полосу.

И могли ль мы понять в том году роковом,

Что беда обернется пощадою,

Полинявшее знамя пустым рукавом

Над платформой качалось дощатою.

Наступила внезапно чужая зима,

И чужая, и все-таки близкая,

Шла французская фильма в дрянном “синема”

Барахло торговали австрийское,

Понукали извозчики дохлых коняг,

И в кафе, заколоченном наглухо,

Мы с тобою сидели и пили коньяк,

И жевали засохшее яблоко.

И в молчанье мы знали про нашу беду,

И надеждой не тешились гиблою,

И в молчанье мы пили за эту звезду,

Что печально горит над могилою:

“Умру ли я, и над могилою

И скоро наш черед, как ни крути,

Ну, что ж, гори, гори, моя звезда,

Моя шестиконечная звезда,

Гори на рукаве и на груди!

И ляжет снег покровом пряничным,

Когда я снова стану маленьким,

А мир опять большим и праздничным,

Когда я снова стану облаком,

Когда я снова стану зябликом,

Когда я снова стану маленьким,

И снег опять запахнет яблоком,

Меня снесут с крылечка, сонного,

И я проснусь от скрипа санного,

Когда я снова стану маленьким,

И мир чудес открою заново.

И не поймешь, которая ясней,

Гудят всю ночь, прощаясь, поезда,

Глядит в окно вечерняя звезда,

А я прощаюсь с памятью моей.

А еще жила в “Доме сирот” девочка Натя. После

тяжелой болезни она не могла ходить, но она

очень хорошо рисовала и сочиняла песенки – вот одна

из них – ПЕСЕНКА ДЕВОЧКИ НАТИ ПРО КОРАБЛИК

Из цветной бумаги,

Из коры и клевера,

С клевером на флаге.

Он зеленый, розовый,

Он в смолистых каплях,

Славный мой кораблик,

Славный мой кораблик.

Дальнею дорогою, синевой морской,

Поплывет кораблик мой к острову Спасения,

Где ни войн, ни выстрелов, – солнце и покой.

Пела, словно зяблик,

Зря я время тратила, –

Сгинул мой кораблик.

Не в грозовом отблеске,

Попросту при обыске

В облаках приветственно протрубит журавль,

К солнечному берегу, к острову Спасения

Чей-то обязательно доплывет корабль!

Когда-нибудь, когда вы будете вспоминать имена

героев, не забудьте, пожалуйста, я очень прошу

вас, не забудьте Петра Залевского, бывшего

гренадера, инвалида войны, служившего сторожем

у нас в “Доме сирот” и убитого польскими

полицаями во дворе осенью 1942 года.

Когда они пришли,

И странен был их разговор,

Как на краю земли,

Как разговор у той черты,

Где только “нет” и “да” –

Они ему сказали: “Ты,

Они спросили: “Ты поляк?”

И он сказал: “Поляк”.

Они спросили: “Как же так?”

И он сказал: “Вот так”.

“Но ты ж, культяпый, хочешь жить,

Зачем же , черт возьми,

Ты в гетто нянчишься, как жид,

С жидовскими детьми?!

К чему, – сказали, – трам-там-там,

К чему такая спесь?!

Пойми, – сказали, – Польша там!”

А он ответил: “Здесь!

И здесь она и там она,

Моя несчастная страна,

И вновь спросили: “Ты поляк?”

И он сказал: “Поляк”.

“Ну, что ж , – сказали,- Значит, так?”

И он ответил: “Так”.

“Ну, что ж, – сказали, – Кончен бал!”

И прежде, чем он сам упал,

И прежде, чем пришли покой

Он помахать успел рукой

Глядевшим из окна.

. О, дай мне, Бог, конец такой,

Всю боль испив до дна,

В свой смертный миг махнуть рукой

Глядящим из окна!

детям и воспитателям было приказано явиться с

вещами на Умшлягплац Гданьского вокзала (так называлась

площадь у Гданьского вокзала при немцах).

Паровоз-балбес пыхтит – Шалом! –

Вдоль перрона строем стала сволочь,

Сволочь провожает эшелон.

Эшелон уходит прямо в рай,

Как мечтает поскорее сволочь

Донести, что Польша – “юденфрай”.

Весь протекторат из края в край

В черной чертовне паучьих знаков,

Ныне и вовеки – “юденфрай”!

Гетто ждет устало – чей черед?

И гремит последняя осанна

Лаем полицая – “Дом сирот!”

Глотка пересохла, грудь в тисках,

Но уже поднялся старый Корчак

С девочкою Натей на руках.

Чубчик вьется, словно завитой,

И горит на знамени зеленом

Клевер, клевер, клевер золотой.

Знаменосец выпрямил грифко,

Детские обветренные губы

Запевают грозно и легко:

От Старого Мяста до Гданьского моста,

И дальше, и с песней, построясь по росту,

К варшавским предместьям, по Гданьскому мосту!

По Гданьскому мосту!

Шагают девчонки Марыся и Даська,

А маленький Боля, а рыженький Боля

Застыл, потрясенный, у края прибоя,

Вечным морем и людской тщетой,

И горит на знамени зеленом

Клевер, клевер, клевер золотой!

Сквозь кордон эсэсовских ворон.

Дальше начинается преданье,

Дальше мы выходим на перрон.

Робко прикасается к плечу, –

“Вам разрешено остаться, Корчак”,-

Если верить сказке, я молчу.

Я веду детей, как на урок,

Надо вдоль вагонов по перрону,

Вдоль, а мы шагаем поперек.

Мы идем не вдоль, а поперек,

И берут, смешавшись, полицаи

Кожаной рукой под козырек.

И над всей прощальной маятой –

Пламенем на знамени зеленом –

Клевер, клевер, клевер золотой.

Только эта сказка вам не врет,

К своему последнему вагону,

К своему чистилищу-вагону,

К пахнущему хлоркою вагону

С песнею подходит “Дом сирот”:

Шагают ужасно почтенные гости,

Шагают мальчишки, шагают девчонки,

И дуют в дуделки, и крутят трещотки.

И крутят трещотки!

В снега Закопани, где синие Татры,

На белой вершине – зеленое знамя,

И вся наша медная Польша под нами,

. И тут кто-то, не выдержав, дал сигнал к

отправлению – и эшелон Варшава – Треблинка задолго

до назначенного срока, (случай совершенно невероятный)

тронулся в путь.

Вот и смолкли трещотки.

Вот и скорчено небо

В переплете решетки.

И державе своей

Под вагонную тряску

Лет сто тому назад

В своем дворце неряха-князь

Развел везде такую грязь,

Что был и сам не рад,

И, как-то, очень рассердясь,

Призвал он маляра.

“А не пора ли, – молвил князь,-

Закрасить краской эту грязь?”

Маляр сказал: “Пора,

Давно пора, вельможный князь,

И стала грязно-белой грязь,

И стала грязно-желтой грязь,

И стала грязно-синей грязь

Под кистью маляра.

А потому что грязь – есть грязь,

В какой ты цвет ее ни крась.

И молчит моя милая чудо-держава,

А потом неожиданно голосом Нати

Невпопад говорит: “До свиданья, Варшава!”

Застучали сердца колотушкой по шпалам,

Загудели сердца: “Мы вернемся в Варшаву!

Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву!”

Из вагона в вагон, от состава к составу,

Как присяга гремит: “Мы вернемся в Варшаву!

Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву!

Пусть тела превратятся в горючую лаву,

Но дождем, но травою, но ветром, но пеплом,

Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву!”

И так мое сердце – в клочьях!

Я в том же трясусь вагоне,

И в том же горю пожаре,

Но из года семидесятого

Я вам кричу: “Пан Корчак!

Вам страшно будет в этой Варшаве!

Нету ни рвов, ни кочек,

Твердят о бессмертной славе,

Но слезы и кровь забыты,

Поймите это, пан Корчак,

И не возвращайтесь,

Вам стыдно будет в этой Варшаве!

Взяли Вислу и Татры,

Землю, море и небо,

Всё, мол, наше, а так ли?!

С вещим зовом кукушки

Ваша? Врете, не ваша!

Это осень Костюшки!

От фабричного дыма

Ваше? Врете, не ваше!

Это небо Тувима!

Там, над Балтикой пенной,

Ваши? Врете, не ваши!

Это сосны Шопена!

Радость в слезах и корчах,

И много ль мы видели радости

На маленьком нашем шаре?!

Не возвращайтесь в Варшаву,

Я очень прошу Вас, пан Корчак,

Вам нечего делать в этой Варшаве!

Геройские рожи корчат,

Рвется к нечистой власти

Орава речистой швали.

Не возвращайтесь в Варшаву,

Я очень прошу Вас, пан Корчак!

Вы будете чужеземцем

В Вашей родной Варшаве!

музыка, как ни в чем не бывало:

Сен-Луи блюз – ты во мне как боль, как ожог,

Сен-Луи блюз – захлебывается рожок!

На пластинках моно и стерео,

Горячей признанья в любви,

Поет мой рожок про дерево

Там, на родине, в Сен-Луи.

Пыльной ночью, все бах да бах!

Но гоните монету, мистеры,

И за выпивку, и за баб!

А еще за вами должок –

За то, что поет рожок!

И с меня не сводите глаз,

Вы платите деньги и слушаете,

И с меня не сводите глаз,

И с меня не сводите глаз,

И поет мой рожок про дерево,

На котором я вздерну вас!

как это делается.

Как я устал повторять бесконечно все то же и то же,

Падать, и вновь на своя возвращаться круги.

Я не умею молиться, прости меня, Господи Боже,

Кадиш

Кадиш (арам. קַדִּישׁ — «святой») — еврейская молитва, прославляющая святость имени Бога и Его могущества и выражающая стремление к конечному искуплению и спасению.

Кадиш составлен на арамейском языке, на котором говорила большая часть еврейского народа начиная с эпохи Второго Храма (лишь отдельные слова и заключительная фраза — на иврите). Примечательно, что в тексте этой молитвы нет прямого обращения к Богу, а Его имя заменено местоимением «Он» или эпитетами. [1]

Термин «кадиш» впервые встречается в Мишне. [2] Первоначально кадиш произносили после чтения Торы, а также в конце проповеди [3] , форма которой, видимо, оказала значительное влияние на стиль кадиша и на его обиходный арамейский язык. Так называемый «Раввинский кадиш» («Кадиш дерабанан») читают в подобных случаях и в наши дни. Вместе с тем, уже в период Мишны кадиш стал существенной частью синагогального богослужения. [4]

Эту молитву читают только при наличии миньяна (десяти взрослых мужчин), стоя, обратившись лицом в сторону Иерусалима. [5]

Содержание

Основной текст кадиша состоит из пяти фраз и делится на семь отрывков провозглашением «амен». Вслед за введением («Да возвеличится и освятится великое имя Его»: ср. Иез. 38:23) следует выражение надежды, что Всевышний «явит царствие Своё при жизни вашей [молящихся]… и в ближайшее время». Центральной частью кадиша считается парафраз библейского текста (ср. Пс. 113:2, Иов. 1:21, Дан. 2:20): «Да будет благословенно великое имя Его всегда и во веки веков», — который произносят хором все молящиеся, а читающий кадиш повторяет. Далее следует поэтичное, выраженное семью синонимами (символ семи небес в Аггаде [6] ) благословение и восхваление имени Бога, которое «превыше всех славословий», и просьба о ниспослании мира и жизни молящимся и всему Израилю, повторно выраженное в заключении («Творящий мир в высях Своих да творит мир нам и всему Израилю»: ср. Иов. 25:2). В ритуале сефардов во втором отрывке к словам «явит царствие Своё» прибавляют просьбу о скором избавлении и пришествии Мессии, а в ритуале восточных общин в предпоследнюю фразу вводят перечисление ряда благ, испрашиваемых в дополнение к миру и жизни. [1]

Существуют четыре формы кадиша: [1]

  • полукадиш (хаци каддиш; три первые фразы текста) заключает чтение Торы, служит вступлением или завершением некоторых разделов литургии и произносится только ведущим службу;
  • поминальный кадиш (каддиш ятом) состоит из пяти упомянутых выше фраз, включён во все молитвы и читается по близкому родственнику на протяжении 11 месяцев после его смерти и в йорцайт (годовщину смерти). Этот кадиш первоначально читал кантор родным покойного в дни семидневного траура. [7] Чтение поминального кадиша близкими родственниками установилось, видимо, в XIII в. в Германии после частых случаев мученической смерти евреев при крестовых походах. Поминальный кадиш, не содержащий слов о загробной жизни или о воскресении из мёртвых, как бы служит признанием справедливости небесного суда в духе талмудического указания: «Человек обязан благодарить за постигшее его зло, как за ниспосланное ему добро» [8] ;
  • полный, или общественный кадиш (каддиш шалем, или каддиш де-циббура), произносится ведущим службу либо вслед за повторением вслух Амиды, либо после чтения некоторых добавочных молитв. Его функция выражена в мольбе: «Да будут приняты молитвы и просьбы всего дома Израилева Отцом их, что в небесах, и возгласите: амен!»;
  • кадиш за благоденствие учёных (каддиш де-раббанан) читается дважды в Шахарит после галахических и аггадических отрывков теми, кто произносит поминальный кадиш, а после совместного изучения таких текстов — всеми присутствующими. В этом кадише дополнение к центральной части текста содержит мольбу о ниспослании «мира великого Израилю, учителям Закона, ученикам их… и всем, занимающимся изучением Торы». В Средние века этот кадиш включал также просьбу за благополучие глав общин (наси), эксиларха, глав иешив, а в йеменском ритуале также Маймонида.
  • Кадиш, читаемый на кладбище во время похорон отличается только вставкой фразы о приходе Машиаха и надежде на воскресение мёртвых

Кадиш скорбящих (Каддиш ятом)

Трижды в день во время ежедневных молитв в синагоге сын обязан в течение одиннадцати месяцев после смерти отца или матери, а затем — в годовщину их смерти — читать поминальный кадиш («Каддиш ятом»). Выполнение этой заповеди рассматривается как дань уважения покойному родителю.

В некоторых общинах каждый «Каддиш ятом» читает только один человек, но обычно принято, чтобы его одновременно читали все соблюдающие траур.

Поминальный кадиш, строго говоря не является молитвой по умершему (в отличие от молитвы «Изкор»).

Как поминальную молитву «Кадиш» стали говорить в начале средних веков. В горе, после тяжелой утраты человек может усомниться в бесконечном милосердии Всевышнего. Но публичное чтение «Кадиша», воспевающего величие Творца, призвано свидетельствовать о том, что покойный воспитал преданного и богобоязненного сына, достойного своего отца.

Дочь покойного не обязана читать «Кадиш», но некоторые раввины позволяют ей это. Разрешается и поощряется чтение «Кадиша» мальчиком, не достигшим возраста религиозного совершеннолетия (бар-мицвы, то есть 13 лет). Если у покойного не было сына, просят читать «Кадиш» кого-либо из членов общины.

Оценка 4.1 проголосовавших: 191
ПОДЕЛИТЬСЯ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here