Молитва перед поэмой братская гэс

Полное собрание и описание: молитва перед поэмой братская гэс для духовной жизни верующего человека.

«Молитва перед поэмой» (Вступление к поэме «Братская гэс»)

Поэт в России — больше чем поэт.

В ней суждено поэтами рождаться

лишь тем, в ком бродит гордый дух

гражданства, кому уюта нет, покоя нет.

Я же хочу остановиться на вступлении к поэме, названной автором “Молитвой к поэме”. В ней Евтушенко, вспоминая своих великих предшественников: Пушкина, Лермонтова, Некрасова— “просит” у них помощи выразить всю глубину и силу задуманного.

Поэт хочет быть достойным той эпохи, в которой живет и творит.

В ней суждено поэтами рождаться

лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства,

кому уюта нет, покоя нет.

Поэт в ней — образ века своего

и будущего призрачный прообраз.

Поэт подводит, не впадая в робость,

Итог всему, что было до него.

Нахватанность пророчеств не сулит.

Но дух России надо мной витает

и дерзновенно пробовать велит.

И на колени тихо становясь,

готовый и для смерти и победы,

прошу смиренно помощи у вас,

великие российские поэты.

свою раскованную речь,

свою пленительную участь —

как бы шаля, глаголом жечь.

Дай, Пастернак, смещенье дней,

сращенье запахов, теней.

Чтобы вовек твоя свеча

У предшественников просит поэт вдохновения, чтобы суметь воспеть грандиозные свершения народа, но и не умолчать о том соре, который прилепился к великому народу.

непримиримость грозную к подонкам,

сквозь время прорубясь,

2535 человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

/ Сочинения / Евтушенко Е.А. / Разное / «Молитва перед поэмой» (Вступление к поэме «Братская гэс»)

Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

Молитва перед поэмой братская гэс

В ней суждено поэтами рождаться

лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства,

кому уюта нет, покоя нет.

и будущего призрачный прообраз.

Поэт подводит, не впадая в робость,

итог всему, что было до него

Нахватанность пророчеств не сулит.

Но дух России надо мной витает

и дерзновенно пробовать велит.

готовый и для смерти, и победы,

прошу смиренно помощи у вас,

великие российские поэты.

свою раскованную речь,

свою пленительную участь –

как бы шаля, глаголом жечь.

своей презрительности яд

и келью замкнутой души,

где дышит, скрытая в тиши,

недоброты твоей сестра –

лампада тайного добра.

боль иссеченной музы твоей –

у парадных подъездов и рельсов

и в просторах лесов и полей.

Дай твоей неизящности силу.

Дай мне подвиг мучительный твой,

чтоб идти, волоча всю Россию,

как бурлаки идут бечевой.

и два кренящихся крыла,

чтобы, тая загадку вечную,

сквозь тело музыка текла.

сращенье запахов, теней

с мученьем века,

чтоб слово, садом бормоча,

чтобы вовек твоя свеча

к березкам и лугам, к зверью и людям

и ко всему другому на земле,

что мы с тобой так беззащитно любим.

непримиримость грозную к подонкам,

сквозь время прорубясь,

Разработка сайта – stnsw Последнее изменение сайта: 31.07.2017

Евгений Евтушенко – Братская ГЭС

Евгений Евтушенко

МОЛИТВА ПЕРЕД ПОЭМОЙ

В ней суждено поэтами рождаться

лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства,

кому уюта нет, покоя нет.

и будущего призрачный прообраз.

Поэт подводит, не впадая в робость,

итог всему, что было до него.

Нахватанность пророчеств не сулит.

Но дух России надо мной витает

и дерзновенно пробовать велит.

готовый и для смерти и победы,

прошу смиренно помощи у вас,

великие российские поэты.

свою раскованную речь,

свою пленительную участь –

как бы шаля, глаголом жечь.

своей презрительности яд

и келью замкнутой души,

где дышит, скрытая в тиши,

недоброты твоей сестра –

лампада тайного добра.

боль иссеченной музы твоей –

у парадных подъездов, у рельсов

и в просторах лесов и полей.

Дай твоей неизящности силу.

Дай мне подвиг мучительный твой,

чтоб идти, волоча всю Россию,

как бурлаки идут бечевой.

и два кренящихся крыла,

чтобы, тая загадку вечную,

сквозь тело музыка текла.

сращенье запахов, теней

с мученьем века,

чтоб слово, садом бормоча,

чтобы вовек твоя свеча

к березкам и лугам, к зверью и людям

и ко всему другому на земле,

что мы с тобой так беззащитно любим

непримиримость грозную к подонкам,

сквозь время прорубаясь,

Я простыню коленями горбачу,

лицо топлю в подушке, стыдно плачу,

что жизнь растратил я по мелочам,

а утром снова так же ее трачу.

Когда б вы знали, критики мои,

чья доброта безвинно под вопросом,

как ласковы разносные статьи

в сравненье с моим собственным разносом,

вам стало б легче, если в поздний час

несправедливо мучит совесть вас.

Перебирая все мои стихи,

я вижу: безрассудно разбазарясь,

понамарал я столько чепухи.

а не сожжешь: по свету разбежалась.

и ругани обманчивую честь.

Размыслим-ка над судьбами своими.

У нас у всех одна и та же есть

Поверхностность ей имя.

Поверхностность, ты хуже слепоты.

Ты можешь видеть, но не хочешь видеть.

Быть может, от безграмотности ты?

А может, от боязни корни выдрать

деревьев, под которыми росла,

не посадив на смену ни кола?!

И мы не потому ли так спешим,

снимая внешний слой лишь на полметра,

что, мужество забыв, себя страшим

самой задачей – вникнуть в суть предмета?

Спешим. Давая лишь полуответ,

поверхностность несем, как сокровенья,

не из расчета хладного, – нет, нет! –

а из инстинкта самосохраненья.

Затем приходит угасанье сил

и неспособность на полет, на битвы,

и перьями домашних наших крыл

подушки подлецов уже набиты.

Метался я. Швыряло взад-вперед

меня от чьих-то всхлипов или стонов

то в надувную бесполезность од,

то в ложную полезность фельетонов.

Кого-то оттирал всю жизнь плечом,

а это был я сам. Я в страсти пылкой,

наивно топоча, сражался шпилькой,

где следовало действовать мечом.

Преступно инфантилен был мой пыл.

Безжалостности полной не хватало,

а значит, полной жалости.

как среднее из воска и металла

и этим свою молодость губил.

Пусть каждый входит в жизнь под сим обетом:

помочь тому, что долженствует цвесть,

и отомстить, не позабыв об этом,

всему тому, что заслужило месть!

Боязнью мести мы не отомстим.

Сама возможность мести убывает,

и самосохранения инстинкт

не сохраняет нас, а убивает.

Поверхностность – убийца, а не друг,

здоровьем притворившийся недуг,

опутавший сетями обольщений.

На частности разменивая дух,

мы в сторону бежим от обобщений.

Теряет силы шар земной в пустом,

оставив обобщенья на потом.

А может быть, его незащищенность

и есть людских судеб необобщенность

в прозренье века, четком и простом?!

. Я ехал по России вместе с Галей,

куда-то к морю в “Москвиче” спеша

от всех печалей.

Осень русских далей

пообок золотела все усталей,

листами под покрышками шурша,

и отдыхала за рулем душа.

Дыша степным, березовым, соснистым,

в меня швырнув немыслимый массив,

на скорости за семьдесят, со свистом,

Россия обтекала наш “Москвич”.

Россия что-то высказать хотела

и что-то понимала, как никто.

Она “Москвич” вжимала в свое тело

и втягивала в самое нутро.

И, видимо, с какою-то задумкой,

скрывающей до срока свою суть,

мне подсказала сразу же за Тулой

на Ясную Поляну повернуть.

И вот в усадьбу, дышащую ветхо,

вошли мы, дети атомного века,

спешащие, в нейлоновых плащах,

и замерли, внезапно оплошав.

И, ходоков за правдою потомки,

мы ощутили вдруг в минуту ту

все те же, те же на плечах котомки

и тех же ног разбитых босоту.

Немому повинуясь повеленью,

закатом сквозь листву просквожены,

вступили мы в тенистую аллею

по имени “Аллея Тишины”.

И эта золотая просквоженность,

не удаляясь от людских недоль,

снимала суету, как прокаженность,

и, не снимая, возвышала боль.

Боль, возвышаясь, делалась прекрасной,

в себе соединив покой и страсть,

и дух казался силою всевластной,

но возникал в душе вопрос бесстрастный –

и так ли уж всевластна эта власть?

Добились ли каких-то изменений

все те, кому от нас такой почет,

чей дух обширней наших измерений?

Или все как встарь течет?

А между тем – усадьбы той хозяин,

невидимый, держал нас на виду

и чудился вокруг: то проскользая

седобородым облаком в пруду,

то слышался своей походкой крупной

в туманности дымящихся лощин,

то часть лица являл в коре огрублой,

изрезанной ущельями морщин.

Космато его брови прорастали

в дремучести бурьянной на лугу,

и корни на тропинках проступали,

как жилы на его могучем лбу.

И, не ветшая, – царственно древнея,

верша вершинным шумом колдовство,

вокруг вздымались мощные деревья,

как мысли неохватные его.

Они стремились в облака и недра,

шумели все грознее и грозней,

и корни их вершин росли из неба,

вглубь уходя вершинами корней.

Да, ввысь и вглубь – и лишь одновременно!

Да, гениальность – выси с глубью связь.

Но сколькие живут все так же бренно,

в тени великих мыслей суетясь.

Так что ж, напрасно гениям горелось

во имя изменения людей?

И, может быть, идей неустарелость –

свидетельство бессилия идей?

Который год уже прошел, который,

а наша чистота, как во хмелю,

бросается Наташею Ростовой

к лжеопыту – повесе и вралю!

И вновь и вновь – Толстому в укоренье –

мы забываем, прячась от страстей,

что Вронский – он черствее, чем Каренин,

в мягкосердечной трусости своей.

Собой же поколеблен,

он своему бессилью не пример, –

беспомощно метавшийся, как Левин,

в благонаивном тщанье перемен.

Труд гениев порою их самих

пугает результатом подсомненным,

но обобщенья каждого из них,

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА PROFILIB © 2012–2017

Молитва перед поэмой. стихи Е.Евтушенко читает

музыка Л.Бетховена в современной обработке,

Звучащая версия Виктора Астраханцева

Вступление к поэме «Братская ГЭС»

В ней суждено поэтами рождаться

лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства,

кому уюта нет, покоя нет.

и будущего призрачный прообраз.

Поэт подводит, не впадая в робость,

итог всему, что было до него.

Нахватанность пророчеств не сулит.

Но дух России надо мной витает

и дерзновенно пробовать велит.

готовый и для смерти, и победы,

прошу смиренно помощи у вас,

великие российские поэты.

свою раскованную речь,

свою пленительную участь –

как бы шаля, глаголом жечь.

своей презрительности яд

и келью замкнутой души,

где дышит, скрытая в тиши,

недоброты твоей сестра –

лампада тайного добра.

боль иссеченной музы твоей –

у парадных подъездов и рельсов

и в просторах лесов и полей.

Дай твоей неизящности силу.

Дай мне подвиг мучительный твой,

чтоб идти, волоча всю Россию,

как бурлаки идут бечевой.

и два кренящихся крыла,

чтобы, тая загадку вечную,

сквозь тело музыка текла.

сращенье запахов, теней

с мученьем века,

чтоб слово, садом бормоча,

чтобы вовек твоя свеча

к березкам и лугам, к зверью и людям

и ко всему другому на земле,

что мы с тобой так беззащитно любим.

непримиримость грозную к подонкам,

сквозь время прорубясь,

Количество рецензий: 1

Количество сообщений: 1

Количество просмотров: 1034

© 17.02.2013 Виктор Астраханцев

Оценки: отлично 5, интересно 0, не заинтересовало 0

Браво. великое удовольствие .

Вдохновения Вам и новых ярких образов, стихов, удач.

И всё же, нужен театр..

потому что ЭТО ВЕЛИКОЛЕПНО.. это ДОЛЖНЫ СЛЫШАТЬ МНОГИЕ..

Читать онлайн «Братская ГЭС»

МОЛИТВА ПЕРЕД ПОЭМОЙ

МОНОЛОГ ЕГИПЕТСКОЙ ПИРАМИДЫ

МОНОЛОГ БРАТСКОЙ ГЭС

КАЗНЬ СТЕНЬКИ РАЗИНА

ЯРМАРКА В СИМБИРСКЕ

ИДУТ ХОДОКИ К ЛЕНИНУ

КОММУНАРЫ НЕ БУДУТ РАБАМИ

ПРИЗРАКИ В ТАЙГЕ

НЕ УМИРАЙ, ИВАН СТЕПАНЫЧ

ТЕНИ НАШИХ ЛЮБИМЫХ

В МИНУТУ СЛАБОСТИ

Поэт в России – больше чем поэт.

В ней суждено поэтами рождаться

лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства,

кому уюта нет, покоя нет.

Поэт в ней – образ века своего

и будущего призрачный прообраз.

Поэт подводит, не впадая в робость,

итог всему, что было до него.

Сумею ли? Культуры не хватает.

Нахватанность пророчеств не сулит.

Но дух России надо мной витает

и дерзновенно пробовать велит.

И, на колени тихо становясь,

готовый и для смерти и победы,

прошу смиренно помощи у вас,

великие российские поэты.

Дай, Пушкин, мне свою певучесть,

свою раскованную речь,

свою пленительную участь –

как бы шаля, глаголом жечь.

Дай, Лермонтов, свой желчный взгляд,

своей презрительности яд

и келью замкнутой души,

где дышит, скрытая в тиши,

недоброты твоей сестра –

лампада тайного добра.

Дай, Некрасов, уняв мою резвость,

боль иссеченной музы твоей –

у парадных подъездов, у рельсов

и в просторах лесов и полей.

Дай твоей неизящности силу.

Дай мне подвиг мучительный твой,

чтоб идти, волоча всю Россию,

как бурлаки идут бечевой.

О, дай мне, Блок, туманность вещую

и два кренящихся крыла,

чтобы, тая загадку вечную,

сквозь тело музыка текла.

Дай, Пастернак, смещенье дней,

сращенье запахов, теней

с мученьем века,

чтоб слово, садом бормоча,

чтобы вовек твоя свеча

Есенин, дай на счастье нежность мне

к березкам и лугам, к зверью и людям

и ко всему другому на земле,

что мы с тобой так беззащитно любим

Дай, Маяковский, мне

непримиримость грозную к подонкам,

сквозь время прорубаясь,

За тридцать мне. Мне страшно по ночам.

Я простыню коленями горбачу,

лицо топлю в подушке, стыдно плачу,

что жизнь растратил я по мелочам,

а утром снова так же ее трачу.

Когда б вы знали, критики мои,

чья доброта безвинно под вопросом,

как ласковы разносные статьи

в сравненье с моим собственным разносом,

вам стало б легче, если в поздний час

несправедливо мучит совесть вас.

Перебирая все мои стихи,

я вижу: безрассудно разбазарясь,

понамарал я столько чепухи.

а не сожжешь: по свету разбежалась.

и ругани обманчивую честь.

Размыслим-ка над судьбами своими.

У нас у всех одна и та же есть

Поверхностность ей имя.

Поверхностность, ты хуже слепоты.

Ты можешь видеть, но не хочешь видеть.

Быть может, от безграмотности ты?

А может, от боязни корни выдрать

деревьев, под которыми росла,

не посадив на смену ни кола?!

И мы не потому ли так спешим,

снимая внешний слой лишь на полметра,

что, мужество забыв, себя страшим

самой задачей – вникнуть в суть предмета?

Спешим. Давая лишь полуответ,

поверхностность несем, как сокровенья,

не из расчета хладного, – нет, нет! –

а из инстинкта самосохраненья.

Затем приходит угасанье сил

и неспособность на полет, на битвы,

и перьями домашних наших крыл

подушки подлецов уже набиты.

Метался я. Швыряло взад-вперед

меня от чьих-то всхлипов или стонов

то в надувную бесполезность од,

то в ложную полезность фельетонов.

Кого-то оттирал всю жизнь плечом,

а это был я сам. Я в страсти пылкой,

наивно топоча, сражался шпилькой,

где следовало действовать мечом.

Преступно инфантилен был мой пыл.

Безжалостности полной не хватало,

а значит, полной жалости.

как среднее из воска и металла

и этим свою молодость губил.

Пусть каждый входит в жизнь под сим обетом:

“Молитва перед поэмой” (Вступление к поэме “Братская ГЭС”)

Поэт в России – больше чем поэт.

В ней суждено поэтами рождаться

Лишь тем, в ком бродит гордый дух

Гражданства, кому уюта нет, покоя нет.

Поэма “Братская ГЭС” была написана Е. Евтушенко в середине шестидесятых годов, по свежим впечатлениям от грандиозной стройки. В ней звучит гордость за людей и страну, осуществляющих такие небывалые проекты.

Я же хочу остановиться на вступлении к поэме, названной автором “Молитвой к поэме”. В ней Евтушенко, вспоминая своих великих предшественников: Пушкина, Лермонтова, Некрасова – “просит” у них помощи выразить всю глубину и силу задуманного.

Поэт хочет быть достойным той эпохи, в которой живет и творит.

Поэт в России – больше чем поэт.

В ней суждено поэтами рождаться

Лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства,

Кому уюта нет, покоя нет.

Поэт в ней – образ века своего

И будущего призрачный прообраз.

Поэт подводит, не впадая в робость,

Итог всему, что было до него.

Во вступлении звучат мысли о том, что поэт – наследник вековых традиций, это для него не груз, а великая кладовая, сокровищница, из которой он будет черпать вдохновение всю жизнь.

Сумею ли? Культуры не хватает…

Нахватанность пророчеств не сулит…

Но дух России надо мной витает

И дерзновенно пробовать велит.

И на колени тихо становясь,

Готовый и для смерти и победы,

Прошу смиренно помощи у вас,

Великие российские поэты…

Вспоминая классиков русской поэзии, Евтушенко не только выражает им свою признательность и восхищение, но говорит о своей преемственности традициям русской поэзии. Прекрасно владея стихом, Евтушенко, не подражая, начинает говорить с Пушкиным его языком, с Лермонтовым – по-лермонтовски, с Пастернаком – на его языке.

Дай, Пушкин, мне свою певучесть,

Свою раскованную речь,

Свою пленительную участь

Как бы шаля, глаголом жечь.

Дай, Пастернак, смещенье дней,

Сращенье запахов, теней…

Чтобы вовек твоя свеча

Это по плечу только большому мастеру, и именно таким поэтом раскрывается Евтушенко в этой поэме и во вступлении к ней.

У предшественников просит поэт вдохновения, чтобы суметь воспеть грандиозные свершения народа, но и не умолчать о том соре, который прилепился к великому народу.

Дай, Маяковский, мне

Непримиримость грозную к подонкам,

Сквозь время прорубясь,

Поэма “Братская ГЭС” написана в середине шестидесятых, но звучит актуально и в наши дни, такова сила классики, а то что Евгений Александрович Евтушенко – классик, уже не вызывает сомнения.

Оценка 4.1 проголосовавших: 189
ПОДЕЛИТЬСЯ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here