Последняя молитва харальда

Полное собрание и описание: последняя молитва харальда для духовной жизни верующего человека.

Святой конунг, стр. 1

Конунг Олав, святой Олав, Олав сын Харальда…

Пусть не удивит читателя, что все это — один человек, король Норвегии, один из самых известных людей в истории Севера, прошедший путь от жестокого викинга до национального героя, канонизированного после смерти и превратившегося в святого, которого почитают не только в самой Скандинавии, но и в Европе. Изображение его есть в Риме и Иерусалиме…

Ему принадлежит честь христианизации языческой Норвегии и объединения ее в единое государство.

И именно он ввел в стране новые законы, принятые на тинге в Мостере в 1024 году и запрещающие жертвоприношения, идолопоклонничество и приготовление жертвенного конского мяса.

Именно он запретил «выносить» младенцев на съедение диким зверям. И именно он заставил людей жить по заветам Христа, хотя сам и не всегда придерживался их…

Удивительная жизнь Олава сына Харальда не раз привлекала внимание замечательных писателей, в том числе Сигрид Унсет и Бьёрнстьерне Бьёрнсона, лауреатов Нобелевской премии в области литературы.

В очередной том нашей серии вошли вторая и третья часть трилогии Веры Хенриксен о святом конунге…

Напоминаем, что первая часть вошла в состав тома под названием «Девы битв».

Счастливого плавания на викингских драккарах!

Пенящиеся волны набегали на берег Стейнкьер-фьорда: зеленые, бледно-голубые, темно-серые или ослепительно золотые, в зависимости от игры света и теней. Облака бежали по небу, подгоняемые бешеным ветром, потоки солнечного света чередовались с ливнями, напоминая улыбку сквозь слезы.

Выходя со двора усадьбы Стейнкьер, Сигрид дочь Турира остановилась и посмотрела на фьорд. Потом повернулась и медленно пошла к переправе.

Она устала. Большую часть ночи она провела без сна у постели младшего сына Рута, управляющего Стейнкьера.

Накануне вечером она пришла в усадьбу, чтобы проведать мальчика, зная, что он болен. Мать совершенно выбилась из сил; мальчику было плохо уже восьмой день, и она не хотела заставлять двух других своих детей ухаживать за ним. Только с приходом Сигрид она могла немного поспать.

Мальчик был очень плох, он весь горел, дыхание было прерывистым, и он кашлял кровью. Сигрид мало чем могла помочь ему, мальчик почти не приходил в сознание. Все лечебные средства были уже испробованы.

Он лежал в кухне, мать устроилась там же, на скамье. Большую часть ночи она проспала, лишь изредка просыпаясь и бормоча сквозь сон молитвы. Но к утру мальчику стало так плохо, что Сигрид сочла нужным разбудить родителей и послать за священником Энундом.

Вскочив, мать упала на колени перед его постелью, вне себя от отчаяния. И когда она поняла, что мольбы ее напрасны, она стала угрожать Богу.

Энунд застал ее стоящей на коленях и грозящей небу кулаком.

Он поднял ее за плечи, и, увидев священника, она разрыдалась. А потом снова принялась молиться:

— Святая Мария, Божья матерь, смилуйся над ним, святой Ангсар, святой Олав…

Сигрид, тоже стоящая возле постели на коленях, вздрогнула. Но потом снова принялась молиться. Она уже не в первый раз слышала, что имя Олава Харальдссона произносится как имя святого.

И в то же утро болезнь внезапно отпустила мальчика. И когда Сигрид ушла, он уже мирно спал.

Начался дождь. Остановившись, Сигрид стала лицом против ветра, и крупные, тяжелые капли упали ей на лицо. «Святой Олав…» — подумала она. И вспомнила, как однажды стояла на борту корабля Эльвира, подставляя лицо ветру и соленым брызгам. Она была пленницей короля Олава, а он стоял на палубе корабля, тучный и самодовольный.

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался; сквозь облака пробилось солнце. Солнечные лучи согревали ее, и она улыбнулась, услышав, как на холме прокуковала кукушка.

— Нам, наверное, по пути? — услышала она голос Энунда. Сигрид повернулась к нему и кивнула.

— Мне досадно, что люди называют короля Олава святым, — сказала она, идя вместе с ним к переправе.

— В этом нет ничего удивительного, — ответил священник. — После его смерти было знамение и происходили удивительные вещи.

— Наверняка, это король Олав спас сегодня мальчика, — сухо заметила она.

— А почему нет? Мальчику стало лучше, когда мать упомянула в молитвах имя короля.

— Этот мальчик не первый, кто смог перенести эту болезнь. При чем тут Олав? К тому же она называла имена десятка святых.

— Ты забыла о том знамении, которое было Туриру, твоему брату? Или ты забыла о том, что Бог почти потушил солнце? И когда люди в Трондхейме стали обращаться в своих молитвах к королю и просить у него помощи, на это были свои причины. И молитвы их были не напрасны.

— Разве ты забыл, что сам говорил в тот раз, когда люди захотели сделать из тебя святого? Ты сказал, что нет ничего проще говорить о тех, кому это помогло, и забывать о тех, кому это не помогло.

— Это совсем другое дело, — сухо заметил Энунд. — Но никто не заставляет тебя верить в то, что конунг был святым. Датский епископ из Каупанга даже слышать об этом не желает.

Сигрид завела разговор о датском правлении; они говорили об этом, переправляясь через реку, и Сигрид продолжала думать об этом, когда они поднимались в Эгга.

Кальв был прав в своем недоверии к королю Кнуту; король нарушил свое обещание сделать его ярлом. Вместо этого он послал в Норвегию одного из своих сыновей, Свейна, в качестве короля. И поскольку Свейн был еще мальчиком, его матери, Альфиве, которая была любовницей короля Кнута, предстояло править страной, пока мальчик повзрослеет.

Свейн, Альфива и их свита прибыли в Викен еще до битвы при Стиклестаде. И Свейн отправился в плаванье вдоль норвежского берега, и во всех лактингах[1] его чествовали как короля, как когда-то его отца. Осенью он вернулся в Трондхейм и осел в Каупанге; и он получил прозвище Свейн сын Альфивы.

Очень скоро народ оказался недоволен датским правлением. И когда на альтинге Свейна провозгласили королем и приняли новые законы, недовольство стало выражаться в открытую; бонды не верили в то, что им говорили. Они готовы были поднять восстание, если бы нашелся тот, кто организовал бы их и возглавил. Король отобрал у них усадьбы, что не позволял себе делать никто со времен Харальда Прекрасноволосого. Теперь вся земля и побережье принадлежали королю; бонды должны были теперь отдавать королю часть своего урожая, словно они были хюсманами, а не владельцами своих усадеб, и каждый рыбак должен был отдавать королю часть своего улова. Все, что было в земле, принадлежало королю, как единственному землевладельцу, и с каждого корабля он брал налог.

Теперь всем стало ясно, что король Кнут никогда не собирался делать из Норвегии свободную страну. Норвегии предстояло стать управляемой датчанами провинцией, с более жесткими, чем в самой Дании, законами. Но хуже всего было то, что один датчанин стоил теперь десятерых норвежцев.

За ту зиму, что прошла со времени введения датского правления и прибытия в страну короля Свейна, люди стали гораздо лучше думать о конунге Олаве. Он тоже изменял старые законы, но не настолько, чтобы ущемлять свободных людей. И теперь люди начали думать, что поступили глупо, выступив против него.

Впервые после исчезновения солнца страх с новой силой овладел деревней. Все больше и больше люди склонялись к мысли о том, что король, окрестивший страну, был святым. И то, что им предстояло стать рабами датчан, было, возможно, проявлением Божьего гнева за убийство Олава.

Высший судебный орган в судебном округе Норвегии.

Группа

Х век: Наследие Харальда

Информация

Полигон – Марий Эл

Действия

77 записей к записям сообщества

Корни его красны как кровь врагов,

Ствол его красив и зелен как полные соков луга,

Ветки его белы как седины мудрого старца и не счесть им числа, как не счесть числа потомкам плодовитого мужа и покрывают они всю Норвегию.” Показать полностью…

Сон Рагнхильд, матери Харальда Прекрасноволосого

Не добавляли спокойствия резня и усобицы между братьями, хоть и были предзнаменования добрые – выдал Олаф свою дочь за Ренгвальда и была в этом великая радость и надежда на мирные времена.

Было место и новым открытиям. Жрица Фрейи, Лейни дочь Паве – финна, вместе с храброй женой Ренгвальда, Астрид, и жрицей Рёкией проложили маршрут до новых земель и стали ими править.

Олаф, сын Харальда подчинил себе земли Эйрика, убив его в поединке. Дочь Эйрика, Вендла, ушла под защиту Олафа, а брат ее, Рейвард, собрал дружину и отправился искать вольной жизни.

Хальвдан Черный заключил союз с Олафом, а Рёнгвальд Прямоногий был убит в битве. Многих воинов сложили свои головы пока Олаф не стал правителем доброй половины земель.

Тут то жрецам и успокоиться, ведь земли объединены. Но они чувствовали как силы стягиваются в одно место и не с добрым умыслом, они боялись страшного конца для мира.

И он может наступить, ведь эти силы дали толчок, пошатнувший корни Иггдрасиля и Хель в своем царстве открыла глаза.

Мы будем рады видеть всех игроков "Наследия Харальда" на следующих играх)

Последняя молитва харальда

И раньше не раз случалось подобное, но после этого происшествия отношения между ними вовсе испортились. Я с сожалением видел, что Харальду доставляет удовольствие задевать Халльдора. При дворе Харальда бытовало такое правило, что все приближенные должны быть одеты и готовы служить конунгу к тому времени, когда герольд заиграет в трубу, объявляя, что конунг сейчас выйдет из спальни. Как-то утром, ради шутки, Харальд заплатил герольду, чтобы тот протрубил на рассвете, гораздо раньше обычного. Халльдор и его друзья бражничали всю ночь, и это застало их врасплох. И тогда Харальд приказал Халльдору с друзьями сесть на пол пиршественной залы, на грязную солому, и пить полные рога эля, а все прочие придворные смеялись над ними. Другое правило предписывало, что во время трапез никто не должен продолжать есть после того, как конунг покончил с едой. Харальд подавал знак – стучал по столу рукояткой своего ножа. Однажды Халльдор пренебрег этим знаком и продолжил жевать. Харальд крикнул через весь стол, что Халльдор разжирел, ибо слишком много ест и мало двигается, и вновь наложил на исландца наказание – полный рог эля.

Все кончилось в день, когда Харальд подменил монеты. Ежегодно в восьмой день после Йоля конунг одаривал своих вассалов. Хотя богатства его были по-прежнему неисчислимы – десять сильных мужчин с трудом поднимали сундуки с сокровищами Харальда, – Харальд заплатил Халльдору, мне и другим верным людям медной монетой вместо обычного серебра. Только у Халльдора хватило смелости возмутиться. Он сказал, что более не может служить столь скупому государю и предпочитает вернуться домой в Исландию. Затем он распродал все свое имущество в Норвегии, и произошла отвратительная схватка между ним и Харальдом, когда Халльдор требовал, чтобы конунг дал должную цену за корабль, купленный у Халльдора. Все это печальное дело кончилось тем, что Халльдор ворвался в личные покои конунга и, угрожая мечом, потребовал, чтобы Харальд отдал ему одно из золотых колец своей жены в уплату долга. После чего Халльдор уплыл в Исландию и больше не возвращался.

Его отъезд опечалил меня. Он всегда был мне другом, и я ценил его здравый смысл. Но я не последовал его примеру и не оставил службу у Харальда, ибо все еще питал надежду, что Харальд защитит исконную веру, и кое в чем Харальд оправдывал мои чаяния. Он вновь женился, не разведясь с Елизаветой, своей первой женой. Его новая жена, Тора, дочь одного норвежского вельможи, была крепкой сторонницей исконной веры. Когда христианские священники при дворе запротестовали, заявив, что Харальд виновен в двоеженстве, тот напрямик заявил, чтобы они занимались своими делами. И еще. Когда в Норвегию прибыла парочка новых епископов, посланных архиепископом Бремена, что в германских землях, Харальд без промедления отправил их обратно с коротким посланием архиепископу, извещая, что конунг сам знает, кого поставить над церковью. Но, к моему сожалению, Харальд точно так же проявлял склонность к христианству, когда это его устраивало. Он подновил церковь, в которой были похоронены тела его сводного брата «святого Олава» и племянника Магнуса, и всякий раз, имея дело с приверженцами Белого Христа, непременно напоминал им, что он, Харальд, близкий родственник святого Олава. Прошло еще несколько лет, прежде чем я окончательно понял, что Халльдор был прав с самого начала. Харальд служил одному лишь богу – самому себе.

И все же я упорствовал. Образ жизни при дворе Харальда был больше всего похож на тот, о котором я слышал ребенком в Гренландии, и я внушал себе, что Харальд искренне почитает обычаи Севера. Он окружил себя скальдами и хорошо платил за стихи, воспевавшие славные деяния прошлого. Его главным скальдом был еще один исландец, Тьодольв, но и другие поэты – Вальгард, Иллуги, Больверк, Халли, известные насмешники, и Стув Слепой были почти так же искусны в создании затейливых строф в придворном стиле, о достоинствах которых Харальд мог судить, ибо сам был знающим стихотворцем. Для веселья он нанимал придворного карлика, фризца по имени Тута, у него была длинная широкая спина и очень короткие толстые ноги, и все поневоле заливались смехом, глядя, как он вышагивает по большому залу дворца, одетый в кольчугу, доходящую до пола. Эта кольчуга была особо выкована для Харальда в Константинополе и столь прославлена, что даже получила собственное имя – «Эмма». Сам Харальд всегда был одет наилучшим образом, щеголял в красной с золотом головной повязке, когда был без короны, а в парадных случаях – сверкающим мечом, каковым его наградили в Миклагарде как спафарокандидата.

К сожалению, меч и кольчуга были не единственным напоминанием о его жизни при дворе басилевса. В Миклагарде Харальд понял, как безжалостно нужно добиваться власти и устранять соперников без предупреждения. Теперь я наблюдал, как он устранял одну вероятную угрозу за другой, внезапно и без пощады. Некий знатный человек, ставший слишком могущественным, был вызван на совет и опрометчиво вошел в зал совета без телохранителя. В зале же было темно – Харальд приказал закрыть ставни, – и его убили в темноте. Другой соперник был назначен начальником передового отряда дружины Харальда и послан в бой против сильнейшего врага. А Харальд все откладывал свое прибытие на поле битвы, и весь передовой отряд вместе с предводителем был безжалостно перебит. Вскоре тех, кто называл Харальда Суровым, стало куда меньше, чем тех, кто звал его просто «Харальдом Скверным».

И этому вот конунгу я продолжал верно служить, называя себя «человеком конунга» и упрямо цепляясь за надежду, что он остановит упорное продвижение веры Белого Христа и поведет свой народ обратно, к светлым дням исконной веры. Будь я честнее с самим собой, я должен был бы признать, что моя мечта вряд ли когда-нибудь осуществится. Но мне не хватало духа изменить свой образ мыслей. На самом же деле все обстояло просто: я достиг прочного положения в жизни, и у меня появилась привычка к этому положению. Мне было сорок шесть лет, когда Харальд сел на норвежский, престол, но вместо того чтобы смириться с возрастом, каковой большинство почитает едва ли не старостью, я все еще чувствовал, что способен управлять событиями.

А Руна не давала мне состариться.

Каждый год на шесть месяцев я оставлял двор Харальда и возвращался в мой любимый Вестерготланд. Я приурочивал свой приезд к середине осени, когда наступала пора сбора скудного урожая зерна, росшего на каменистых полях, отвоеванных у лесов, окружающих наше поселение, и вскоре мое возвращение стало сопровождаться маленьким обрядом. Я являлся домой пешком в скромном дорожном платье, а не в дорогом придворном, и в кожаном мешочке нес особый подарок для Руны – две парные золотые броши с переплетенным узором, чтобы застегивать плащ, ожерелье из янтарных бусин, браслет из черного янтаря, затейливо вырезанный наподобие змеи. Мы вдвоем уходили в небольшую избушку, выстроенную мною рядом с домом ее сестры, и едва мы оказывались скрыты от любопытных взоров, ее глаза вспыхивали от предвкушения. Вручив ей подарок, я отходил назад и смотрел с восторгом, как она разворачивает то, что я завернул в длинный кусок яркого шелка, каковым позже она оторачивала свои лучшие наряды. Полюбовавшись подарком, Руна дарила мне долгий нежный поцелуй, а потом осторожно клала подарок в ларец с драгоценностями и прятала его в углубление в стене.

Только после этого ободряющего приветствия я докладывал о себе Фолькмару и спрашивал у него, какую работу на хуторе нужно сделать. Он ставил меня жать зерно, помогать забивать и свежевать скот, для которого на зиму у нас не хватило бы корма, либо солить мясо. Потом нужно было наколоть дров, уложить их, и дранка на крышах наших домов требовала внимания – там отслоилась, тут и вовсе нуждалась в замене. Будучи молодым, я не любил рутины и суровой неукоснительности деревенской жизни, но теперь обнаружил, что телесный труд возвращает бодрость, и с удовольствием проверял, довольно ли молодой силы во мне осталось, сам себе задавая уроки и находя удовлетворение в успешном исполнении оных. По вечерам, готовясь отойти ко сну рядом с Руной, я произносил благодарственную молитву Одину за то, что от сиротского детства через битвы, рабство и почти смерть он привел меня в объятия женщины любящей и глубоко мною любимой.

К своему великому удивлению я обнаружил, что соседи видят во мне как бы мудреца, человека, глубоко постигшего Древнюю мудрость, и приходят ко мне за советами. Я охотно шел им навстречу, потому что начал понимать, что будущее исконной веры зависит не от великих правителей, вроде Харальда, но от обычных землепашцев. Я напомнил себе, что «паганус» – слово, которым христианские священники ругают язычников, – означает всего лишь человека, живущего в сельской местности. И тогда я стал учить деревенских жителей тому, что сам узнал в молодости: о богах, о том, как сохранять исконную веру, как жить в гармонии с невидимым миром. В ответ мои соседи сделали меня чем-то вроде жреца, и однажды, вернувшись домой, я обнаружил, что они выстроили для меня маленький хоф. Всего-то круглую хижину, стоящую в рощице, неподалеку от дома, где жили мы с Руной. Там я мог приносить жертвы и молиться Одину без помех. И снова Один услышал меня, потому что на восьмой год правления Харальда Руна обрадовала меня, сообщив, что ждет ребенка, и в положенное время произвела на свет мальчика и девочку, здоровых и сильных. Мы назвали их Фрейрвидом и Фрейгерд в честь богов, которые тоже были близнецами.

– Торгильс, ты говоришь на языке скоттов.

– Нет, милорд, – ответил я. – В молодости я научился языку ирландцев, когда был там рабом.

– Но ирландский язык достаточно близок к языку скоттов, чтобы ты мог провести тайные переговоры, не нуждаясь в переводчике?

– Возможно, государь, хотя я никогда этого не пробовал.

– Тогда тебе придется отправиться в Шотландию, посетить короля скоттов и выяснить, захочет ли он вступить со мной в союз.

– Какова цель союза? – осмелился я спросить.

– Завоевание Англии. Он не питает любви к своим южным соседям.

Харальд внимательно всматривался в меня, ожидая моего ответа.

Я же молчал и ждал продолжения.

– Имя короля – Магбьодр. Он сидит на шотландском троне четырнадцать лет. Судя по всему, знает толк в военном деле. Он может стать могущественным союзником. Есть только одна помеха: он не доверяет норвежцам. Его отец дрался с нашей оркнейской родней, когда ярлом там был Сигурд Смелый.

Имя Сигурда Смелого отозвались в моей левой руке болезненным уколом. Застаревшая рана невольно напомнила о себе.

– Я дрался на стороне ярла Сигурда в великой битве при Клонтарфе в Ирландии, где он погиб, пытаясь свергнуть ирландского верховного конунга, – сказал я, тщательно выбирая слова. И удержался, не добавил, что был последним, кто высоко держал знаменитый стяг Сигурда с вороном, и получил страшный удар по руке, когда шест со стягом вырвали у меня.

– На этот раз я собираюсь свергнуть верховного короля Англии при поддержке Магбьодра, – заявил Харальд. – Твоя задача – убедить его объединиться с нами ради общего дела. Письмо, которое ты повезешь в Шотландию, готово. Плыть же туда всего два дня.

Я прибыл в Шотландию, надеясь найти Магбьодра в его крепости на южном берегу залива, называемого скоттами Мари-Ферт, но, когда я приехал туда, управляющий сказал мне, что король совершает объезд своих владений, и его ждут обратно не ранее чем через несколько недель. И добавил:

– Королева поехала с ним. Да сохранит ее Господь. – Должно быть, он заметил мое недоумение и потому продолжил: – За последние месяцы ей стало хуже, и никто не может ей помочь. Такая славная женщина! Не знаю, на пользу ли ей путешествие.

Оказалось, что мой разговорный ирландский хорошо понимают, и тогда я стал потихоньку выспрашивать и выяснил, что королева, а звали ее Груох, страдает какой-то таинственной болезнью.

– Выстрел эльфа, – вот как назвал это один из моих собеседников, а другой сказал прямо:

– Демоны вошли в ее голову.

И каждый, с кем я разговаривал, давал понять, что Груох здесь весьма почитают. Очевидно, она, прямой потомок шотландских королей, выйдя замуж за Магбьодра, способствовала его притязаниям на трон. Магбьодр тоже был королевской крови, но носил более низкий титул мормера Морея, титул, равный ярлу, прежде чем взошел на трон, свергнув предыдущего короля при обстоятельствах, о которых мои собеседники говорили весьма неохотно. Одни утверждали, что он победил короля в открытом бою, другие – что он убил его на поединке, а кое-кто намекал, что Магбьодр предательски убил своего короля, когда тот был его гостем. Слушая их противоречивые рассказы, я понял одно: Магбьодр – человек, с которым следует считаться. Он не только занял шотландский трон насильственным путем, но и жену приобрел с помощью оружия. Груох была женой предыдущего мормера Морея, сожженного вместе со своей свитой в полсотни человек, в распре с Магбьодром. И что еще примечательней – Магбьодр женился на вдове, а затем согласился сделать ее сына от первого мужа своим наследником. Король и королева скоттов, подумал я, должно быть, весьма необычная пара.

Дорога на юг в поисках Магбьодра вела меня по дикому краю болот и каменистых нагорий. Эта земля, именуемая Маунт, изобилующая туманами, изрезана узкими долинами, густо поросшими зарослями кустарников и лесом, весьма удобными для засад, и там я понял, почему в слышанных мною рассказах о распрях между скоттами столь часто говорилось о неожиданных нападениях и внезапных набегах. А нагнав наконец короля, подумал, что он весьма благоразумно разместился со своей свитой в непреступной крепости, расположенной на горном склоне, откуда хорошо видна вся округа. Крепость защищало тройное кольцо земляных насыпей с частоколом по верху, каковой, как я заметил, с трудом поднявшись наверх, продолжали укреплять его воины.

Меня встретили с подозрением. Стражник задержал меня у внешних ворот, обыскал на предмет спрятанного оружия и только потом спросил, зачем я пожаловал. Я сказал, что прибыл с посланием от Харальда Норвежского и прошу аудиенции у короля. Воин явно сомневался. Он заявил, что чужеземцы не допускаются во внутреннюю крепость. Таков, мол, приказ, и исполняется он неукоснительно, потому как нортумбрийцы грозят вторгнуться в их пределы. А что, если я их соглядатай? На это я заметил, что союзниками нортумбрийцев всегда были даны, и что король Харальд и его норвежцы воюют с датчанами с тех пор, как Харальд взошел на трон.

– Может быть, – возразил стражник, отводя меня к своему начальнику, – но, по-моему, все вы, северяне, одинаковы – разбойники, и вам лучше держаться подальше от тех краев, где вам не место.

Его начальник подверг меня нарочитому допросу, после чего оставил ждать в караульне, и только спустя несколько часов я, наконец, предстал перед человеком рослым и мужественным, бывшим, пожалуй, лет на десять моложе меня, с красноватым обветренным лицом и с длинными желтыми волосами. Это был король скоттов, известный норвежцам как Магбьодр, но своему народу как Макбетад мак Финдли.

– Где ты научился нашему языку? – спросил он, постукивая по стоящему перед ним столу лезвием кинжала. Я решил, что оружие он держит не просто напоказ. Король не доверял чужеземцам.

– В Ирландии, ваше величество. В монастыре.

– Ты не похож на христианина.

– Я не христианин. Я попал в монастырь по принуждению. Поначалу как раб. Но я не принял этой веры.

– Жаль, – сказал Макбетад. – Сам я христианин. Как получилось, что ты стал рабом?

– Меня взяли в плен в бою.

– У места под названием Клонтарф, ваше величество.

Ритмичное постукивание кинжалом вдруг замедлилось.

– У Клонтарфа? Это было давно. Ты с виду не настолько стар, чтобы участвовать в этом.

– Я был подростком, лет пятнадцати.

– Тогда ты должен знать мормера из Мара. Он дрался и погиб в этой битве.

– Нет, ваше величество. Я не знал его. Я был среди людей ярла Сигурда.

Макбетад смотрел на меня, пытаясь понять, правду ли я говорю. В задумчивости он продолжал постукивать лезвием кинжала по покрытой зарубинами столешнице.

– Я удивлен, – сказал он. – Харальд Норвежский посылает своим представителем человека, служившего Сигурду. Всю жизнь оркнейский ярл был смертельным врагом моего отца. Они бились, по меньшей мере, в трех битвах, и, благодаря этому своему волшебному стягу, Сигурд всегда брал верх. А потом люди с Оркнеев украли наши земли.

Начало моей первой встречи с Макбетадом складывается весьма неудачно, подумал я. Видно, никудышный из меня посол.

– Стяг не помог Сигурду при Клонтарфе, – заметил я, пытаясь смягчить обстановку. – Он погиб, препоясавшись им.

– И откуда тебе это известно? – На этот раз вопрос прозвучал резче.

– Он перенял стяг у меня, когда победа отвернулась от нас и некому больше было держать знамя. Он обвязался им, сказав, что нищий должен нести свою мошну. Потом ринулся к гущу боя. На верную смерть. Как он пал, я не видел.

И вновь Макбетад недоверчиво уставился на меня.

– Ты хочешь сказать, что был знаменосцем Сигурда и при этом уцелел?

– Да, ваше величество.

– И ты не знал предсказания, что всякий, кто развернет стяг с вороном в бою, одержит победу, но тот, у кого оно в руках, умрет в момент победы?

– Я слышал это предсказание, ваше величество. Но при Клонтарфе случилось так, что предсказание не исполнилось. Моя судьба была иной. Норны решили, что я должен выжить, а ярл потерпит поражение.

Когда я упомянул норн, Макбетад замер. Кончик кинжала замедлил ритм и остановился. Настало молчание.

– Ты веришь в норн? – тихо спросил он.

– Верю, ваше величество. Я держусь исконной веры. Норны решают нашу судьбу, когда мы рождаемся.

– А в другие времена? Решают ли они нашу судьбу в последующие годы?

– Этого я не знаю. Но то, что норны определят нам, в конце концов сбудется. Мы можем оттянуть осуществление их решения, но не можем избежать его.

Макбетад осторожно положил кинжал на стол.

– Я хотел отослать тебя прочь, не выслушав того послания, которое ты привез от Харальда Норвежского. Но, быть может, твое появление здесь тоже было предначертано судьбами. Я желаю, чтобы сегодня вечером ты встретился со мною и с моей женою наедине. Как знать, не поможешь ли ты нам. Тебе, вероятно, уже известно, что моя жена больна.

– Я не лекарь, ваше величество, – предупредил я.

– Здесь нужен не лекарь, – молвил король. – Здесь нужен кто-то, кто сможет объяснить то, что кажется противным всем основам. Я ведь благочестивый христианин. Но я видел норн.

На этот раз замолчал я.

Тем же вечером за мной явился управляющий и повел меня в личные покои короля. Я оказался в комнатке, где стоял только стол и несколько простых тесовых стульев. Свет давала единственная свеча на столе, поставленная достаточно далеко от женщины в длинном темном плаще, сидящей в дальнем конце комнаты. Она сидела в тени, сложив руки на коленях и возбужденно ломая пальцы. Кроме нее в комнате был только Макбетад, и вид у него был встревоженный.

– Не посетуй за темноту, – начал он после того, как управляющий удалился, закрыв за собой дверь. – Яркий свет причиняет королеве боль.

Я посмотрел на женщину. Плащ у нее был с наголовником, и она опустила его так низко, что лица почти не было видно. Но тут свеча коротко вспыхнула, и я заметил напряженное, усталое лицо, выглядывающие из-под капюшона глаза в темных кругах, бледную кожу и высокие скулы. Даже в тот короткий миг щека, повернутая ко мне, быстро и отчетливо дернулась. Одновременно я ощутил укол боли, какой бывает, когда случайно ударишься локтем о камень, такой, от которого рука немеет. Но удар я ощутил не в руке, а в голове. Я понял, что сижу вблизи человека, обладающего сверхъестественной силой.

Ощущение было знакомое. Я испытывал его всякий раз, когда встречался с мужчинами и женщинами, сведущими в сейде, искусстве волшебства. Обычно ощущение это было сильнее, ибо и я наделен был даром, который норвежцы именуют ofreskir – ясновидение. Но сейчас все было по-другому. Сила, исходящая от женщины в плаще, была, без сомнения, силой вельвы, ведовским даром, но сила эта была искажена и переменчива. Она доходила до меня волнами – так далекий горизонт мерцает молниями в летний вечер, не резкими и страшными сполохами, когда Тор швыряет свой молот Мьелльнир, но непрестанным неровным блеском, каковой хуторяне, живущие в глуши, считают отражением в небе косяков рыбы, всплывших на поверхность моря.

Снова заметил я руки женщины. Она ломала пальцы и терла руки одна о другую, словно мыла в воде, а не в воздухе.

– Здешний народ знает трех вейрд, – вдруг торопливо заговорил Макбетад. В голосе его звучала боль. – Как христианин, я полагал, что это просто языческое суеверие. Покуда не встретил их трех, одетых в лохмотья. Это было в Морее, когда я был еще мормером, а не королем.

Король заговорил о норнах сразу, без предисловий. Очевидно, этот вопрос мучил его.

– Они, как три старые карги, стояли бок о бок у дороги. Я бы проехал мимо, не окликни они меня. Может быть, не остановись я и не выслушай их, с моей женой все было бы в порядке.

– Вы видели норн в Морее? – спросил я, ощущая какую-то неловкость. – Во время битвы при Клонтарфе их видели поблизости, в Кайтнессе. Они ткали саван из человеческих кишок. Они праздновали кровавую битву. Что они вам сказали?

– Речи их были темны и неразборчивы – беззубые старухи пришептывали и шамкали. Но одна из них вымолвила прорицание. Сказала, что я стану королем скоттов, и предупредила об измене среди моих приближенных. В то время я думал, что все это чушь и весьма заурядная – такое может придумать любой дурак.

– Если это и вправду были норны, значит, с вами разговаривала Верданди. Она определяет то, что будет. Две ее сестры, Ур и Скульд, заняты тем, что наступило, и тем, чем все завершится.

– Я – христианин, я знать об этом ничего не знаю. Я бы не обратил внимания на их слова, когда бы не Груох.

Я снова посмотрел на женщину в капюшоне. Теперь она раскачивалась взад и вперед на своем стуле, по-прежнему безостановочно ломая руки. Она наверняка слышала все, о чем мы говорили, но не произнесла ни единого слова с тех пор, как я вошел в комнату.

– Груох такая же добрая христианка, как и я, – продолжал Макбетад, несколько осторожней. – Точнее сказать, она больше христианка, чем я. Она милосердна и добра. Нельзя пожелать лучшей супруги.

С некоторым запозданием я понял, что Макбетад любит свою королеву. Это открытие стало для меня неожиданностью и объяснило его тревогу, а последовавший за этим рассказ обнаружил, как любовь к жене заманила в ловушку их обоих.

Оценка 4.2 проголосовавших: 208
ПОДЕЛИТЬСЯ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here